Интервью с Dr. Эндрю Кинкеллой
Редакция журнала «Культура и Религия» получила возможность побеседовать с археологом Dr. Эндрю Кинкеллой — преподавателем и руководителем археологической программы Колледжа Мурпарк (Moorpark College Archaeological Program, MCAP).
С 1993 года профессор Кинкелла провёл семнадцать полевых сезонов в джунглях центрально-западной части Белиза, исследуя культуру классических майя (250–900 гг. н. э.). Его научные интересы сосредоточены на изучении цепи из двадцати пяти сенотов — природных водоёмов в известняковых породах, расположенных в регионе Кара-Бланка (Белиз). Учёный исследует, каким образом древние майя использовали эти священные источники в ритуалах, связанных с водой.
Особое место в его проекте занимает подводная археология: исследователи погружаются с дайвинг-оборудованием, чтобы картографировать и документировать внутреннее пространство сенотов, раскрывая новые страницы религиозных и культурных практик древней цивилизации майя.
— Мы очень рады встрече с вами и благодарим за возможность поделиться вашими научными размышлениями с нашими читателями. Для нас большая честь говорить с исследователем, чья работа так глубоко раскрывает наследие древних культур.
Позвольте начать с первого вопроса:
Что привело вас в археологию и почему именно древние майя стали главным направлением ваших исследований?
Эндрю Дж. Кинкелла:
— Прекрасный вопрос. Знаете, цивилизация майя сама по себе невероятно увлекательна. Когда я был ребёнком, я рос на фильмах об Индиане Джонсе — и это, конечно, казалось чем-то захватывающим, почти волшебным. Однако, поступая в колледж, я вовсе не собирался становиться археологом. Я был довольно открытым к разным возможностям и думал, что, возможно, стану актёром.
Но в университете у меня был преподаватель — очень харизматичный, вдохновляющий человек. После его курса я даже не мог сказать, что окончательно решил связать себя с археологией, но я точно понял одно: я хочу быть как он. И с этого всё началось — я стал брать больше курсов, погружаться в тему всё глубже.
Решающим моментом стала возможность поехать в Белиз. В Калифорнийском университете в Санта-Барбаре, где я учился, одна преподавательница организовывала летнюю экспедицию: три месяца работы на археологическом объекте цивилизации майя, среди джунглей, на древних пирамидах. Я был поражён — неужели обычные люди могут этим заниматься? Это же кажется делом супергероев!
Я поехал — и это путешествие стало по-настоящему переломным. Представьте: молодой парень, впервые в Центральной Америке, три месяца в джунглях, каждый день рис, фасоль и тортильи, и при этом — открытие совершенно нового мира. Это было чувство огромного достижения. После этого я уже не мог остановиться. Ни одна другая область не казалась настолько захватывающей. С тех пор я возвращался туда каждое лето, шаг за шагом строя свой путь в археологии.
Мне очень повезло — я часто думаю, насколько удачно сложилась моя жизнь.
— Здорово! Вам, наверное, стоит написать книгу о том, как вы стали археологом.
Эндрю Дж. Кинкелла: Думаю, да, возможно, когда-нибудь напишу. Она уже есть в моих планах — просто рассказ о пережитом, о том опыте, который сформировал меня. А ещё мне бы хотелось делать для своих студентов то же, что когда-то сделали мои преподаватели: вдохновлять их. Я хочу, чтобы они видели — это реально, вы можете попробовать себя в этом. За эти годы десятки моих студентов тоже побывали в Белизе, и это наполняет меня настоящей радостью. Я счастлив, что могу дать им такой опыт.
— Над чем вы работаете сейчас?
Эндрю Дж. Кинкелла: Сейчас у меня несколько направлений. Что касается майя, то я вернулся к самому первому проекту, с которого начинал, когда был ещё совсем молодым исследователем. Это был крупный археологический объект в Белизе. Тогда я проработал там несколько лет, а потом ушёл заниматься другими темами — магистратурой, докторской, новыми экспедициями. Моё следующее большое исследование было связано с погружениями в сеноты — природные водоёмы посреди джунглей, нечто вроде глубоких подземных озёр. Я занимался подводными археологическими исследованиями — акваланг, дайвинг, всё как положено — и делал это довольно долго.
Но совсем недавно я снова связался со своей прежней руководительницей — она до сих пор преподаёт в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре. А я, как оказалось, теперь живу неподалёку. Так что каждую неделю приезжаю туда, и мы вместе работаем над старым проектом, разбираем артефакты, которые когда-то раскопали ещё в 1990-е годы. Это настоящее удовольствие — заниматься лабораторной частью археологии: систематизировать находки, готовить материалы к публикации.
И самое удивительное — время от времени я натыкаюсь на свои старые записи, отчёты, таблицы, сделанные мною и моими друзьями, когда мы были студентами. Смотришь — бумаге уже лет двадцать пять, а почерк свой узнаёшь сразу. Возникает чувство завершённого круга: то, с чего всё начиналось, возвращается ко мне снова. Это очень тёплое ощущение.
Кроме того, я веду проекты со своими студентами здесь, в Южной Калифорнии. Мы сотрудничаем с местными археологическими компаниями и помогаем в исследовании локальных памятников. Так что сейчас я веду сразу два направления — продолжаю работу над древними майя и участвую в исследованиях на родной земле.
— Получается, вы словно возвращаете прошлым исследованиям новую жизнь.
Эндрю Дж. Кинкелла: Да, пожалуй, именно так.
— Могли бы вы подробнее рассказать о священных водоёмах? Какое значение они имели в культуре майя?
Эндрю Дж. Кинкелла: Конечно. Речь идёт о сенотах — тех самых природных водоёмах, о которых я уже упоминал. Я занимался их исследованием довольно долго и, уверен, рано или поздно снова к ним вернусь. Сейчас мы сделали небольшой перерыв, но проект, думаю, возобновится.
Сеноты — это глубокие карстовые колодцы и пещеры, заполненные пресной водой, спрятанные в сердце джунглей. Для древних майя они имели не только практическое, но и священное значение. В их мифологии сеноты считались входом в подземный мир — Шибальбу, мир мрака и духов. Таким образом, эти водоёмы воспринимались как врата между нашим земным существованием и потусторонним пространством.
Именно поэтому майя приносили туда дары — ритуальные подношения, артефакты, а иногда и человеческие жертвы. Хочу подчеркнуть: человеческие жертвоприношения у майя не были чем-то повседневным. Это происходило редко и рассматривалось как чрезвычайно серьёзный, сакральный акт, связанный с важнейшими ритуалами.
Сеноты, таким образом, имели двойное значение: они были и религиозными центрами, символическим мостом между мирами, и важнейшими источниками пресной воды. Ведь в сезон засухи некоторые районы тропического леса становятся удивительно сухими, и именно такие подземные источники спасали жизнь людям. Так что для майя сеноты были не только вратами в Шибальбу, но и буквальным источником жизни.
— Могли бы вы описать водные ритуалы майя?
Эндрю Дж. Кинкелла: Это очень интересный, но и один из самых трудных для реконструкции аспектов. Археологам сравнительно легко определить, когда происходили ритуалы — по артефактам, по слоям отложений, по датировкам. Но вот как именно они проходили — гораздо сложнее понять.
Известно, что водные ритуалы существовали на протяжении многих столетий. Наиболее яркие свидетельства относятся к классическому периоду — примерно с 600 по 900 год нашей эры, особенно к его поздней фазе. Подобные обряды встречаются и в постклассический период — вплоть до XV века, когда пришли испанцы.
Чтобы хотя бы частично понять, как проходили ритуалы, мы обращаемся к испанским хроникам. Да, они не всегда точны — это взгляд со стороны, часто с предвзятым восприятием, — но всё же дают определённые сведения. Например, описываются собрания людей у сенота, где проводились коллективные обряды.
Иногда, по свидетельствам, происходили человеческие жертвоприношения. В хрониках упоминается случай, когда жертвой стал внебрачный ребёнок — и действительно, подобные случаи были наиболее типичными, наряду с пленными, захваченными во время военных конфликтов между городами-государствами майя.
Расхожий образ «юной девушки, брошенной в сенот» — скорее миф, рожденный европейским воображением. На деле всё было иначе: жертвами, как правило, становились военнопленные или дети особого происхождения, и сам ритуал носил исключительно сакральный, торжественный характер.
Однако пошагово реконструировать сам процесс — кто участвовал, какие произносились молитвы, как именно проходила церемония — почти невозможно. Это как раз та область археологии, где остаётся больше всего загадок.
— Как вы думаете, какие философские или мировоззренческие идеи сформировали представление майя о мире?
Эндрю Дж. Кинкелла: Отвечу одним словом — кукуруза.
Я всегда говорю своим студентам: если вы не знаете, что написать на экзамене, просто напишите «кукуруза» — и, скорее всего, не ошибётесь. Потому что всё мировоззрение майя, вся их философия вращается вокруг этого растения.
Рост, смерть и возрождение кукурузы — это центральный символ всей их религиозной и мифологической системы. В мифах, в обрядах, в космологических представлениях майя кукуруза — это сама жизнь. Чтобы поддерживать народ и сохранять власть, правитель должен был обеспечить хороший урожай кукурузы. Всё строилось вокруг этого цикла — посева, роста и жатвы.
В пантеоне майя одним из главных божеств был Бог кукурузы — символ плодородия, изобилия и обновления. Рядом с ним почитался Бог дождя, ведь именно дождь делает возможным рост кукурузы. Вся религиозная структура — жертвоприношения, молитвы, праздники — была, в конечном счёте, направлена на одно: чтобы пришёл дождь и земля дала урожай.
Так что, если попытаться свести философию майя к её сути, — всё, буквально всё, можно объяснить через кукурузу. Это её зерно прорастает не только в земле, но и в их мировоззрении, мифах, искусстве, представлениях о жизни и смерти.
— Что нам известно о воинских традициях и боевой культуре майя?
Эндрю Дж. Кинкелла: Это, пожалуй, одна из тех тем, где многое остаётся загадкой. Как и в случае с ритуалами у сенотов, мы можем довольно точно датировать события, но воспроизвести сам процесс — как именно действовали воины, какими были их ритуалы и тактика, — крайне сложно. У меня есть собственные догадки, основанные на наблюдениях и опыте, но многое всё ещё окутано тайной.
Если говорить в целом, то войны среди майя были явлением нередким. Их города-государства часто воевали друг с другом — однако не постоянно. Бывали периоды ожесточённых конфликтов, а бывало и относительное затишье — в этом смысле древний мир ничем не отличался от современного.
Что касается самих воинов, то они пользовались разными видами оружия. Моё любимое — предмет под названием манопла. Внешне она напоминает каменное кольцо, или, если хотите, каменный пончик — с широким отверстием посередине. Внутренний диаметр достаточно велик, чтобы продеть руку и сжимать его как кастет. По сути, это каменный аналог современных кастетов.
Мы нашли такую маноплу во время одной из экспедиций. На ней даже было вырезано лицо — возможно, изображение духа или божества. И я шутил тогда: интересно, оставлял ли этот «кастет» отпечаток лица на противнике? Звучит довольно жестоко, но археологически это невероятно интересно. Есть свидетельства, что такие предметы использовались не только в бою, но и во время ритуальных поединков — своеобразных состязаний наподобие бокса. Представьте: два бойца с каменными «кастетами»! Это довольно суровое зрелище.
Кроме оружия, у воинов существовала и богатая символика. Например, в Теотиуакане — это уже Центральная Мексика, не территория майя, но культурно близкая им — воины ассоциировались с бабочками. В нашей культуре бабочка воспринимается как нечто лёгкое, женственное, но у древних народов Мезоамерики она символизировала высшую доблесть. Почему? Потому что бабочка летит прямо в пламя — без страха, с полной отдачей. Это был образ абсолютного мужества и готовности жертвовать собой.
Так что в воинской культуре майя и их соседей много удивительных, порой парадоксальных символов — в них сила сочеталась с поэзией, а жестокость с глубокой философией.
— Были ли открытия, которые полностью изменили ваше представление об истории майя?
Эндрю Дж. Кинкелла: Не могу сказать, что было одно-единственное открытие, которое бы перевернуло всё с ног на голову — вроде «раньше я думал так, а теперь думаю иначе». Но если говорить в целом, то невероятное влияние оказало развитие технологий, особенно появление LIDAR.
LIDAR — это система воздушного лазерного сканирования. Самолёт пролетает над джунглями и буквально «простреливает» землю миллионами лазерных импульсов, создавая детальную трёхмерную карту местности. Это позволяет «заглянуть сквозь» листву и увидеть то, что скрыто под пологом тропического леса.
Результаты потрясающие. Например, на том самом древнем поселении в Белизе, с которого я начинал свою карьеру и где сейчас снова работаю, мы получили LIDAR-карту — и она просто ошеломительна. Она подтвердила многое из того, что мы и так знали, но при этом показала и совершенно новые структуры — пирамиды, площадки, целые жилые комплексы, которые раньше оставались незамеченными. Джунгли там настолько густые, что можно буквально пройти в нескольких метрах от руин и не заметить их.
Эти карты радикально расширили наши знания всего за несколько последних лет. Это не просто полезный инструмент — это настоящее чудо для археологов. Сейчас мы имеем LIDAR-карты для нашего основного древнего города, но пока ещё не для региона сенотов, где я также веду исследования. Я с нетерпением жду, когда сможем получить данные и оттуда — уверен, они принесут массу открытий.
— Как вы считаете, чему современное общество XXI века могло бы научиться у древних цивилизаций?
Эндрю Дж. Кинкелла: Короткий ответ — всему подряд. А если чуть подробнее, то это то самое старое клише об истории: мы изучаем прошлое, чтобы не повторять его ошибок.
Древние майя пережили коллапс около 900 года н.э. — знаменитый «крах цивилизации майя», когда многие крупные города были покинуты. Люди ушли, общество столкнулось с глубоким кризисом, с масштабными изменениями. Причины были комплексными: истощение окружающей среды из-за чрезмерного земледелия, в первую очередь из-за выращивания кукурузы, которая крайне тяжела для почвы; череда неудачных правителей и, наконец, серьёзные засухи.
Если подумать, что это напоминает? Сегодняшний мир. Всё то же самое: разрушение экологии, неэффективное управление, изменение климата. Майя словно кричат нам через тысячелетие: «Не повторяйте наших ошибок!» Но мы их всё же повторяем. Это и смешно, и грустно одновременно — видеть, как человечество идёт тем же путём.
Если бы мы смогли осознать это и сделать выводы — перестать разрушать природу, научиться реально справляться с климатическими вызовами… Я живу в Калифорнии, и мы недавно пережили страшные пожары. И я, хотя и шучу со студентами, что «я старый», на самом деле не так уж стар, — но даже за свою жизнь я отчётливо вижу, как меняется климат: засухи становятся всё сильнее, лесные пожары — всё чаще, а решений мы не принимаем. Всё становится только хуже.
Вот об этом и нужно помнить. Мы можем учиться у древних майя, у египтян, у греков — у кого угодно. Всё уже было, и нам остаётся только увидеть, как древние культуры справлялись с трудностями, и попытаться не наступать на те же грабли.
— А какое изобретение или технология, на ваш взгляд, были самыми важными в мире древних майя?
Эндрю Дж. Кинкелла: Прежде всего стоит сказать, чего у них не было. У майя не было колеса — хотя они прекрасно знали, как его сделать. Мы находили колёса на детских игрушках, но в хозяйстве оно не применялось. У них просто не было тягловых животных — ни волов, ни лошадей, никого, кто мог бы тянуть повозку или плуг. Поэтому практической нужды в колесе не было.
Если говорить о технологиях, то у майя не существовало какого-то одного изобретения, которое бы «перевернуло» их мир. Всё развивалось постепенно, эволюционно. Главным инструментом оставался камень — но качество их каменных орудий поражает. Я бы даже сказал, что мастерство майя в обработке камня — одно из лучших в мире. Они умели делать удивительно тонкие, острые и прочные инструменты.
Кроме того, они достигли высокого уровня в керамике и гончарстве — их изделия отличались красотой и прочностью, и это имело огромное значение для повседневной жизни.
Если говорить о технологических прорывах, то, пожалуй, самым значимым можно назвать не конкретное изобретение, а агротехническое открытие: майя научились выращивать кукурузу в болотистых районах — так называемых бахос. Это произошло примерно в I веке н.э. и позволило значительно увеличить урожайность.
Таким образом, их «технологии» были прежде всего в умении адаптироваться к среде — использовать дары джунглей, развивать торговлю, охоту и земледелие. Они не зависели от техники — их сила была в знании, упорстве и умении жить в гармонии с природой.
— На ваш взгляд, почему важно делать исследования древних цивилизаций более доступными и интересными для широкой публики?
Эндрю Дж. Кинкелла: В этом, собственно, и заключается всё дело. Я часто об этом говорю. Конечно, археологи могут собраться вместе и обсуждать древние культуры, но — честно — кому это нужно? Никому. А ведь откуда археологи получают финансирование, гранты и поддержку? От общества. От налогоплательщиков, от людей, которым это должно быть интересно. Если же общественность не понимает, чем мы занимаемся, почему она должна нас поддерживать?
Я постоянно подчёркиваю это своим коллегам. В своей работе я много внимания уделяю популяризации науки: у меня есть YouTube-канал, подкаст, я участвую в телевизионных программах. Когда меня приглашают — я всегда соглашаюсь. Я отношусь к этому очень серьёзно. К сожалению, большинство археологов этого не делает. Да и вообще немногие учёные стараются работать с широкой аудиторией. Они замыкаются в своих лабораториях, пишут научные статьи — сухие, скучные, написанные таким языком, что их не может понять даже другой археолог. Я сам иногда читаю и думаю: «Что ты вообще хотел этим сказать, дружище?»
Между тем, умение заинтересовать публику, вовлечь её в исследование — это важнейшая задача археолога. Это должно быть приоритетом номер один. Ведь археология по своей природе захватывающая. Именно поэтому вы сейчас берёте у меня интервью — потому что археология действительно удивительна.
Но если настоящие археологи — такие, как я и мои коллеги — не рассказывают о своей работе людям, это пространство заполняют псевдоархеологи. Они придумывают сенсации, мифы, конспирологические истории, и публике это кажется интересным, хотя всё это ложь. И это огромная проблема нашего времени. И, к сожалению, виноваты в этом мы сами. Мы позволили шуму вытеснить науку.
Поэтому я убеждён: археологи обязаны чаще выходить к людям, делиться открытиями, говорить просто о сложном. Это не просто важно — это необходимо.
— Ваша работа невероятно важна, профессор! Спасибо большое за этот вдохновляющий и ценный разговор.
Статья из журнала «Культура и Религия» выпуск №9 «Величие забытых цивилизаций». Археология XXI века: Как вернуть науке голос, Интервью с Dr. Эндрю Кинкеллой