Автор:
PhD ДУГЛАС КЭРНС — шотландский классик, с 2004 года занимающий должность профессора классических наук в Эдинбургском университете. Его научные интересы сосредоточены на изучении древнегреческого общества, этики, литературы и эмоциональной жизни, а также на том, как эти аспекты отражены в эпосе, трагедии и лирической поэзии Древней Греции.
Профессор Кэрнс является членом Британской академии, Королевского общества Эдинбурга и Европейской академии наук.
Мой интерес к эмоциям в античных текстах возник ещё в годы работы над докторской диссертацией. Я искал тему, которая была бы не только научно значимой, но и действительно требовала нового взгляда. Тогда мой научный руководитель — выдающийся профессор греческой филологии Глазговского университета Дуглас Макдауэлл — предложил мне заняться греческим понятием aidōs. Эта идея сразу показалась мне захватывающей. Изучая древнегреческие тексты, я неоднократно встречал это слово, но каждый раз оно оставляло ощущение недосказанности: aidōs могло обозначать стыд, смущение, застенчивость, скромность — и в то же время уважение или благоговение. Меня поражало, как эти столь разные оттенки смысла могли сосуществовать в одном понятии. Именно это внутреннее напряжение между значениями и побудило меня разобраться глубже.
Постепенно стало ясно, что, исследуя aidōs, я неизбежно касаюсь сферы эмоций — тех чувств, через которые человек воспринимает себя, мир и других людей вместе с их переживаниями. Особенно важным этапом стало обращение к трудам Аристотеля, где я впервые осознал, насколько тесно античные представления о чувствах связаны с этикой, социальной и политической мыслью. Тогда же я познакомился с современными теориями эмоций в философии и психологии. Меня особенно заинтересовали когнитивные подходы — те, что рассматривали эмоцию не как простую реакцию, а как способ познания мира, вплетённую в систему ценностей, норм и представлений о должном.
С тех пор именно это — связь эмоций с социальным и нравственным порядком — стало центром моего научного интереса. Я не раз пересматривал свои взгляды, спорил с собственными прежними выводами, но одно оставалось неизменным: убеждение, что, понимая эмоции, мы начинаем понимать саму ткань человеческого общества.
Эмоции, на мой взгляд, имеют решающее значение для понимания не только античного, но любого человеческого общества. Они направляют внимание людей на то, что для них действительно важно. Через эмоции мы узнаём, что человек ценит, к чему стремится и чего избегает. Эмоции лежат в самой основе мотивации, человеческих поступков и взаимодействий — они пронизывают социальные, этические и политические структуры любого времени.
Мы никогда не существуем вне эмоционального состояния — невозможно представить себе человека, полностью лишённого чувств. Даже в состоянии покоя или сна эмоции остаются частью нашего внутреннего мира. Но исторически значимым становится вопрос о том, как именно разные общества осмысливали и концептуализировали эти состояния. Какими словами они описывали то, что мы сегодня называем «чувствами» или «аффектами»; какие значения вкладывали в термины pathē у греков или affectus у римлян. В этом — суть исторического подхода к эмоциям: понять не только, что люди чувствовали, но и как они понимали собственные чувства, какие социальные роли, обряды, повествования и «сценарии поведения» связывались с ними.
В этом смысле эмоции являются ключом к реконструкции античного мира. Если мы стремимся понять, что двигало людьми — будь то в политике, войне или философии, — мы неизбежно обращаемся к их эмоциональной логике. Историки античности прекрасно это осознавали. Геродот, например, строит свои повествования вокруг эмоций: одно сообщество или один правитель действует, другой отвечает — очень часто из мести или стремления наказать. Гнев у него — один из главных двигателей истории. Сам Геродот тоже руководствуется чувствами — его восхищает величие человеческих деяний, он гордится подвигами греков, одержавших победу над персами.
Фукидид объясняет начало Пелопоннесской войны страхом спартанцев перед растущей мощью Афин. Аристотель же связывает изменения государственных устройств с эмоциями — с чувством справедливости, с тем, как разные группы общества воспринимают собственные права и чужие преимущества. Таким образом, эмоции оказываются не просто внутренними переживаниями, а структурообразующей силой истории. Без понимания их природы невозможно понять ни античную мотивацию, ни саму динамику общественных перемен.
Сравнивая античные представления об эмоциях с современными, я бы сказал, что различий между ними немало — хотя некоторые из них удивительным образом перекликаются. И в древности, и сегодня существуют, с одной стороны, философские и научные теории, а с другой — более «повседневные» представления, которые формируются в культуре, литературе и языке. Если обратиться к нехудожественным источникам античности — эпосу, трагедии, историографии, например — то становится ясно: эмоции присутствуют повсюду. Они определяют человеческую мотивацию, отношения между людьми, политические и социальные взаимодействия. Даже связь между автором текста и его аудиторией осмысляется в эмоциональных терминах: голос рассказчика и голоса персонажей вызывают определенный отклик у слушателя или читателя, создавая общее пространство чувств и переживаний.
Философы же пытались понять, как эмоции вписываются в представление о хорошей жизни и должном обществе. Здесь мнения расходились. Стоики, например, относились к эмоциям с недоверием. Они видели в таких чувствах, как гнев или страх, ошибочные суждения о ценности вещей и стремились «очистить» душу от этих иррациональных импульсов. Аристотель, напротив, подходил к этому вопросу реалистично. Он признавал, что эмоции невозможно устранить или подчинить воле, что они пронизывают всю жизнь — от поведения животных до моральных и политических решений человека. Для античных мыслителей эмоции не были изолированными внутренними состояниями. Они рассматривались как встроенные в социальный контекст явления, своего рода маленькие повествования, где есть причины, желания, действия и последствия. Эмоции — это не просто то, что человек чувствует, а то, что он делает и переживает вместе с другими. Они всегда социальны, всегда вплетены в ткань отношений и норм.
Современные подходы не всегда разделяют эту идею. Сегодня нередко преобладает индивидуалистическое понимание эмоций — как чего-то глубоко личного, внутреннего, принадлежащего исключительно субъекту. Мы склонны говорить о чувствах как о приватных состояниях, не связанных напрямую с социальным порядком. И всё же существуют современные теории, которые ближе к античному взгляду: они видят эмоции как элементы коллективной жизни, формы взаимодействия и участия, а не изоляции.
Пожалуй, особенно ярко различие между древним и современным мышлением проявляется на примере понятия aidōs, с которого началась моя исследовательская работа. В большинстве современных языков нет единого слова, которое охватывало бы все значения этого термина. Aidōs — это и стыд, и смущение, и скромность, и застенчивость, и уважение к другим. Мы можем различить отдельные связи: например, между застенчивостью и чувством неловкости на публике, между стыдом и физическим проявлением — покраснением лица. Но куда труднее уловить, как чувство стыда может быть связано с уважением к другим.
Ответ кроется в том, что aidōs отражает взаимную природу человеческих отношений. Это чувство возникает не просто внутри человека, а между людьми — в тот момент, когда я осознаю пределы собственных притязаний и признаю право другого на его притязания. Каждое взаимодействие — это движение в обе стороны: представляя себя, мы одновременно откликаемся на присутствие другого и признаём его образ. В этом смысле стыд и уважение оказываются взаимосвязанными, ведь самоуважение неотделимо от уважения к другим. Именно в этой взаимной зависимости чувств заключена глубокая мудрость древнего понимания человеческих эмоций.
Если говорить об эмоциях, которые греки чувствовали и осмысляли иначе, чем мы, то, пожалуй, лучшим примером здесь снова будет aidōs — то, что мы условно переводим как «стыд» или «смущение», но что на самом деле включает куда более широкий спектр значений. Рядом с ним стоит понятие timē, которое обычно передаётся как «честь». И хотя timē в строгом смысле не является эмоцией, без неё невозможно понять эмоциональную ткань греческого общества.
Современному читателю слово «честь» кажется архаичным. Сегодня мы редко употребляем это слово всерьёз — разве что, говоря о таких явлениях, как «убийства из чести», и то обычно в контексте других культур. И даже «стыд» сегодня чаще воспринимается как нечто негативное — чувство, которое подавляет, заставляет замыкаться, отдаляет от других. Мы привыкли думать, что от стыда нужно освободиться, тогда как для греков эти явления были не ограничениями, а необходимыми ориентирами общественного существования. В античном мире aidōs и timē присутствовали повсюду — в политике, религии, дружбе, семейной жизни. Они определяли, как человек воспринимает себя и других. Aidōs выражал не просто стыд или скромность, но осознанность собственного образа — понимание того, как ты выглядишь в глазах других, где проходят границы твоих притязаний и как при этом сохранить достоинство другого. Это чувство не только защищает себя через скромность и сдержанность, но и защищает других — через уважение и признание их права быть увиденными.
Timē, в свою очередь, не сводилась к «чести» в привычном для нас смысле. В своём основном значении оно означает «ценность». Это — взаимное признание достоинства: того, какую цену человек придаёт самому себе, какое значение приписывают ему другие и как он сам оценивает их. Таким образом, честь и стыд у греков составляли двустороннюю динамику — они были не противоположностями, а двумя сторонами одного и того же процесса взаимодействия.
Интересно, что некоторые современные подходы — от социологии Ирвинга Гоффмана до философии признания Гегеля и Акселя Хоннета — вновь приближаются к этой античной интуиции. Они напоминают: в каждом акте самопредставления мы должны учитывать присутствие других. Быть признанным — значит, в первую очередь, признать. Современная психология также подтверждает: человек с первых минут жизни ориентирован на взаимодействие, на взгляд другого.
Но, пожалуй, именно греческий язык делает эту взаимность предельно осязаемой. В нём уже заключена идея, что «я» и «другой» существуют не по отдельности, а во встрече. Каждый раз, когда греки говорили о aidōs или timē, они описывали не просто внутреннее чувство, а событие общения. Это происходило всякий раз, когда один человек встречался с другим, когда устанавливалось равновесие между самоуважением и уважением.
В этом смысле античные эмоции нельзя назвать «утраченными» — скорее, мы перестали их замечать. Мы разучились чувствовать то, что для греков было неотъемлемой частью человеческого бытия: живую, внимательную сопричастность к другому.
Однажды мне задали вопрос: действительно ли величие цивилизации определяется не только её наукой и технологиями, но и тем, насколько глубоко она понимает человеческую природу?
Говорить о «величии цивилизаций» — занятие рискованное. Мне не вполне близок сам этот язык, в котором предполагается некая иерархия культур — великих и не столь великих. Древнегреческое общество, как и любое другое, имело свои достоинства и свои тени. Однако если говорить о том, что мне представляется действительно значимым — о чувствах, ценностях и о том, как они формировали человеческое поведение, — то здесь я бы выделил одно особое качество, которое, возможно — и это может показаться неожиданным — можно назвать смирением.
Это, как мне кажется, одна из наиболее характерных черт греческого мышления о человеческой природе, о жизни и о стремлении к достижению. Для греков было свойственно осознание ошибочности и уязвимости человека. Они постоянно подчеркивали, насколько легко потерпеть неудачу и как непредсказуемо будущее.
Понятие ὕβρις (хюбрис), столь центральное для античной культуры, обозначает именно эту человеческую склонность — переходить границы, чрезмерно утверждать собственное «я», недооценивать других и переоценивать свои силы. Хюбрис — это соблазн поверить, что успех будет вечным, если он уже однажды пришёл; что удача обязана сопровождать нас всегда; что если мы умны, добродетельны или искусны, то заслужили всё, что имеем, и достигли этого исключительно своими усилиями. Это — иллюзия полной автономии, вера в то, что мы управляем собственной судьбой.
Греки же видели в этом заблуждение, опасное и разрушительное. В их представлении хюбрис неизбежно ведёт к катастрофе. Именно об этом непрестанно напоминают наиболее авторитетные тексты античности — от гомеровских поэм до трагедий. Они снова и снова показывают, что человек не властен над своей судьбой, что он склонен переоценивать свои способности, недооценивать риск и не видеть последствий собственных поступков.
В этом смысле трагедия Софокла «Царь Эдип» остаётся поразительно современным произведением. Она говорит о том, как наше знание, наши действия, наши достижения в науке и технике — всё то, что мы считаем прогрессом, — способны привести к непредвиденным и порой губительным результатам. Мы думаем, что знаем, но последствия нашего знания и нашей деятельности часто оказываются совершенно иными, чем мы ожидали. Как говорит хор Софокла в «Антигоне»: много в мире чудесных и страшных вещей, но нет ничего более чудесного и страшного, чем человек.
И, возможно, именно в этом древнегреческом понимании человеческой ограниченности и необходимости внутреннего смирения — в признании того, что разум и наука не освобождают нас от ошибок, а лишь делают их масштабнее — заключена одна из важнейших мудростей, которые древность оставила современности.
Одной из главных задач историка, работающего с древними источниками, является умение видеть эмоции за пределами слов, за пределами ярлыков, которыми обозначали чувства греки. Начинать следует с изучения самих слов и их значений, но этого недостаточно. Важно понять, что многие древнегреческие термины охватывают ситуации, которые не полностью совпадают с теми, на которые указывают современные аналоги. Поэтому исследователю необходимо погружаться в контекст, в котором употребляется то или иное слово, в целый нарратив, с которым оно связано, и учитывать как исторический, так и социальный фон того времени. Ошибкой будет полагать, что отсутствие слова в языке означает отсутствие самого явления. Часто оно существует, просто выражено иным образом. Историк должен исследовать динамику нарративов и контекстов, а не ограничиваться только семантикой отдельных терминов, читать тексты в деталях и соотносить их с жанром и обществом, которые их породили.
Что касается источников, наиболее полно раскрывающих эмоциональную и духовную глубину людей того времени, это, безусловно, греческая трагедия. Но трагедия, подобно многим произведениям греческой философии — например, диалогам Платона и Ксенофонта, — демонстрирует ту форму смирения, о которой я упоминал ранее: эпистемическое смирение, осознание того, что человек не может обладать полным знанием и контролировать всё вокруг себя. И снова трагедия «Царь Эдип» ярко показывает, что это объединяет всех людей, и простых граждан, и правителей, и великих героев.
Однако для меня величайшим свидетельством мировоззрения древних греков остаётся «Илиада» Гомера. Особенно впечатляет финал, когда Ахилл возвращает тело своего заклятого врага Гектора его отцу, Приаму. Он делает это, потому что видит горе и страдание Приама как типичные для всех людей, неизбежные. Ахилл воспринимает Приама как равного себе человека, его утрата Гектора отражает утрату, которую скоро переживёт сам отец Ахилла, а страдание Приама похоже на скорбь Ахилла по погибшему Патроклу. Этот эпизод учит нас, что человеческая жизнь ценна именно потому, что есть другие люди, которые скорбят о её утрате. Всё человеческое существование имеет значение, и это понимание лежит в самой основе древнегреческого мировоззрения.
Если говорить о том, чему может научить нас прошлое, я бы выделил одну крайне важную идею — ту, о которой я уже упоминал, — это сочетание эпистемической скромности с осторожностью по отношению к тому, что греки называли хюбрис. Хюбрис, по сути, выражает неспособность найти правильный баланс между своими претензиями и претензиями других людей. Современные поведенческие науки показывают, что это крайне типично для человеческой природы: мы склонны переоценивать собственные способности, недооценивать сложности, которые перед нами возникают, быть слишком снисходительными к собственным ошибкам и слишком суровыми к ошибкам других.
Меня восхищает то, что у древних греков был термин, обозначавший это явление, и что этот термин был настолько значим в их обществе, что люди продолжают находить его полезным и в наши дни. Хюбрис до сих пор встречается в современных газетах и других СМИ, когда говорят о поведении известных людей — и это, по-моему, замечательная связь между древним знанием и современным опытом. Так важно понимать, что древние концепции, такие как хюбрис, не потеряли своей ценности и по сей день могут служить ориентиром для размышлений о человеческой природе и её слабостях. Именно эта идея вдохновила меня на недавнюю совместную работу с коллегами из психологии и бизнес-исследований: мы подготовили книгу о древнем и современном “hybris”, которая скоро выйдет в Cambridge University Press.
И, может быть, именно поэтому мне важно вновь и вновь возвращаться к античности — к тем, кто первым попытался осмыслить внутренний мир человека как часть общественного порядка. В настоящий момент моя работа всё ещё сосредоточена на теме чести. Вместе с коллегами из Эдинбурга мы завершили шестилетний исследовательский проект, посвящённый чести в Древней Греции, который завершился почти два года назад. Но это лишь начало: мы продолжаем писать книги, посвящённые истории концепции чести в классической Греции и её значению. Кроме того, мы подготовили ряд дополнительных публикаций — сборники эссе о чести, работали над темами презрения, hubris, прав и прав человека, равенства. В поле нашего внимания находятся такие авторы, как Аристотель, а также Гомер и греческая трагедия. По сути, я занимаюсь тем же самым, чем начал заниматься сорок лет назад: исследованием эмоций, ценностей и их влияния на человеческое общество.
Статья из журнала «Культура и Религия» выпуск №9 «Величие забытых цивилизаций». ЭМОЦИИ И ЦЕННОСТИ В АНТИЧНОСТИ: УРОК ДЛЯ СОВРЕМЕННОГО ОБЩЕСТВА, PhD Дуглас Кэрнс