Методология профессора Олега Мальцева и проблема реконструкции утраченных цивилизаций
Автор: Ирина Лопатюк
Аннотация
Что остаётся от культуры после исчезновения общества, которое её создало? Обычно внимание исследователей обращено к памятникам архитектуры, произведениям искусства, письменным источникам и отдельным археологическим находкам. Однако культурная деятельность оставляет значительно более широкий след. Он обнаруживается в способах обработки материалов, организации пространства, остатках производственных процессов, инженерных конструкциях, транспортных системах и изменениях окружающей среды. По этим свидетельствам можно исследовать не только отдельные предметы, но и способы деятельности, технологические уклады и формы организации жизни исчезнувших обществ.
В статье рассматривается методологический подход профессора Олега Мальцева к исследованию материальных следов предполагаемых утраченных цивилизаций, представленный в третьем выпуске «Машинной онтологии» — «Марс. Археология исчезнувшей цивилизации». Марсианский материал используется как исследовательская площадка для анализа более общей проблемы: каким образом по сохранившимся свидетельствам восстанавливать системы деятельности, которые породили эти свидетельства. Особое внимание уделяется переходу от распознавания материального объекта к реконструкции его функции, технологии, инфраструктурного окружения и культурного контекста. Отдельно рассматриваются возможности и ограничения восстановления смысловых систем, поскольку сохранность материальных следов сама по себе ещё не означает сохранности первоначальных значений.
Показано, что реконструкция утраченной культуры требует последовательного движения от материального свидетельства к деятельности, от деятельности к технологической системе и от неё — к возможному образу жизни общества. Такой подход позволяет рассматривать материальное наследие не только как совокупность сохранившихся объектов, но и как источник знания о способах человеческого существования.
Ключевые слова: утраченные цивилизации, материальная культура, археологическая реконструкция, методология исследования, технологические системы, культурная память, антропология технологий, материальные следы, профессор Олег Мальцев, прикладная наука.
Глава 1. Когда исчезает культура, что остаётся?
Представим себе город, в котором больше никто не живёт. Его улицы постепенно заполняются песком, крыши обрушиваются, металл подвергается коррозии, деревянные конструкции исчезают, а здания превращаются в фрагменты стен и фундаментов. Через некоторое время уже трудно понять, где проходила дорога, где находилась мастерская, а где располагалось жилище. Ещё позднее исчезают люди, которые могли бы рассказать, зачем были построены эти сооружения, кто ими пользовался, какие правила определяли жизнь города и какие представления связывали его жителей в единое общество.
Но сам город не исчезает в одно мгновение. Даже когда прекращается жизнь его обитателей, окружающий мир продолжает хранить результаты их деятельности. В земле остаются следы обработки материалов, в рельефе — изменения, произведённые строительством и добычей ресурсов, в руинах — особенности инженерных решений, а в пространственной организации территории могут сохраняться признаки прежней хозяйственной системы. Одни свидетельства заметны сразу, другие обнаруживаются только при сравнении, измерении или применении специальных приборов. Некоторые из них выглядят как случайные природные образования, пока исследователь не начинает рассматривать их в связи с другими объектами.
Перед нами возникает необычная ситуация: создатель исчез, а результаты его работы продолжают существовать. Более того, они могут пережить не только отдельные поколения, но и саму культуру, внутри которой возникли. Именно здесь начинается одна из наиболее интересных задач исторического и культурологического исследования — научиться читать материальный мир, оставшийся после исчезнувшего общества.
Привычное представление о культурном наследии часто сосредоточено на том, что общество намеренно стремилось сохранить. Мы говорим о храмах, дворцах, памятниках, рукописях, произведениях искусства и других объектах, которые обладают очевидной исторической или символической ценностью. Однако значительная часть информации о прежних обществах сохраняется совершенно иначе. Никто не обязан был создавать на века следы добычи камня, технологические отходы, остатки производственных площадок, старые водоотводные каналы или изменения поверхности земли. Они возникли потому, что люди строили, производили, перемещали материалы, добывали ресурсы, обустраивали пространство и решали практические задачи.
В этом отношении особенно важно различать памятник и след деятельности. Памятник может быть создан для того, чтобы его помнили. След деятельности появляется в результате того, что кто-то что-то делал. Он не обязательно предназначался для передачи информации будущим поколениям, но именно поэтому иногда оказывается особенно ценным свидетельством. В нём может сохраниться информация о действиях, которые сами участники общества никогда не считали достойными специального увековечения.
Например, остатки древнего производственного комплекса могут рассказать о значительно большем, чем найденные в нём отдельные инструменты. Расположение рабочих площадок, характер отходов, следы транспортировки сырья, особенности обработки материала и взаимное положение сооружений позволяют поставить вопросы о последовательности операций, распределении функций и организации производства. Если исследователь обнаруживает не один объект, а несколько взаимосвязанных свидетельств, перед ним постепенно возникает возможность восстановить часть прежней системы деятельности.
Здесь мы подходим к принципиальному различию между обнаружением прошлого и его реконструкцией. Найти предмет — ещё не значит понять его. Описать сооружение — ещё не значит установить, какую роль оно играло в жизни общества. Даже правильно определить материал, форму и приблизительное назначение объекта недостаточно, если мы хотим восстановить мир, в котором этот объект существовал. Для этого необходимо выяснить, с какими другими объектами он был связан, какие действия обеспечивали его функционирование, какие ресурсы требовались для его создания и какую задачу он решал внутри более широкой системы.
Именно такой переход от отдельного свидетельства к системе деятельности становится центральным для рассматриваемой нами методологии профессора Олега Мальцева.
В третьем выпуске «Машинной онтологии» — «Марс. Археология исчезнувшей цивилизации» — исследовательская задача сформулирована предельно необычно. В начальной постановке редакция предлагает допущение: когда-то на Марсе существовала технологическая цивилизация. Однако это допущение не объявляется доказанным историческим фактом. Напротив, выпуск подчёркивает, что всё остальное должно быть получено исследовательской работой. Вопрос заключается не в том, чтобы нарисовать воображаемый город или представить его обитателей, а в том, чтобы выяснить, какие материальные следы могла бы оставить технологическая цивилизация и по каким признакам их можно было бы распознать.
В этой постановке есть важное методологическое решение. Исследователь не начинает с готового изображения прошлого, которое затем пытается подтвердить найденными объектами. Он начинает с вопроса о том, какие свидетельства должны существовать, если предполагаемая деятельность действительно имела место. Такой способ постановки задачи меняет направление поиска: вместо узнавания знакомых силуэтов требуется анализировать признаки, происхождение и возможную функцию материальных объектов.
В самом выпуске это сформулировано очень точно: «лучшее доказательство искусственности это не сходство с чем-то знакомым, а возможность объяснить, как предмет работает» («Машинная онтология», вып. 3, с. 13). Для нас эта мысль имеет значение далеко за пределами марсианской археологии. Она задаёт способ исследования любого неизвестного объекта: не торопиться называть его по внешнему сходству, а выяснять, какие действия могли привести к его появлению и какую функцию он мог выполнять.
Так, необычная геометрическая форма сама по себе ещё не свидетельствует о строительстве. Прямолинейный участок рельефа может оказаться результатом естественного геологического процесса, а углубление правильной формы — следствием воздействия природных факторов. Чтобы перейти к предположению об искусственном происхождении, необходимо искать дополнительные признаки: повторяемость, закономерность расположения, особенности материала, связь с окружающими объектами, функциональную целесообразность и следы изменения во времени. В выпуске эти признаки рассматриваются как своего рода «подписи» деятельности, по которым исследователь может отличать возможный артефакт от природного образования.
Полагаю, важно обратить внимание на ещё одно обстоятельство. Время тоже оставляет следы. Объект не просто существует в пространстве, он имеет историю: его могли строить, использовать, ремонтировать, перестраивать и разрушать. Поэтому слои, обломки, следы повторных работ и изменения конструкции становятся частью свидетельства. Исследователь получает возможность рассматривать объект не как неподвижную форму, а как результат последовательности действий.
Таким образом, в центре внимания оказывается уже не только вопрос «что мы видим?», но и вопрос «какая история деятельности могла привести к тому, что мы видим сегодня?». Это существенный поворот в исследовательской логике. Он позволяет перейти от визуального впечатления к реконструкции процессов, от описания формы — к анализу происхождения, от отдельного объекта — к системе его создания и использования.
Однако марсианский материал интересен не только своей необычностью. Он создаёт предельно сложные условия для исследователя: предполагаемый субъект деятельности отсутствует, непосредственных свидетельств его жизни нет, а доступ к объектам ограничен дистанционными наблюдениями и инструментальными измерениями. В таких условиях особенно заметно, насколько опасно подменять исследование воображением. Если объект нельзя проверить непосредственно, это не даёт права свободно достраивать его историю. Напротив, чем меньше доступных свидетельств, тем строже должны быть требования к интерпретации.
В заключительной части выпуска это ограничение сформулировано совершенно определённо: «Подтверждённых следов древней марсианской цивилизации нет» («Машинная онтология», вып. 3, с. 120). Это признание не обесценивает исследовательскую работу. Оно позволяет точнее понять её назначение: выпуск демонстрирует, как можно выстраивать процедуру поиска и проверки признаков предполагаемой деятельности, не выдавая исследовательское допущение за установленный результат.
Именно поэтому марсианский проект имеет значение для более широкой научной задачи. Его методологические принципы применимы не только к гипотетическим цивилизациям на других планетах. Они позволяют по-новому поставить вопросы о земных культурах, от которых сохранились отдельные сооружения, производственные остатки, фрагменты инфраструктуры или изменения ландшафта, но не сохранилось достаточно письменных свидетельств и живых традиций. Исследователь может столкнуться с ситуацией, когда материальные результаты деятельности присутствуют, а объясняющая их культурная система уже недоступна.
В такой ситуации особенно важно не ограничиваться поиском того, что можно назвать или классифицировать. Необходимо восстановить связи между объектами, понять последовательность действий, определить условия функционирования технологий и выяснить, какую роль всё это могло играть в организации жизни общества. Только тогда отдельные материальные свидетельства начинают складываться в более целостную картину.
Мы привыкли воспринимать культуру как совокупность того, что общество оставляет после себя в виде памятников, произведений искусства, текстов и символов. Но это лишь наиболее заметная часть наследия. За ней находится огромный пласт повседневной деятельности, которая редко становилась предметом специального сохранения, хотя именно она обеспечивала существование общества. Люди добывали материалы, строили жилища, прокладывали дороги, создавали инструменты, распределяли ресурсы, передавали навыки, организовывали производство и приспосабливали окружающую среду к собственным потребностям. Всё это оставляло следы, и именно эти следы могут стать ключом к восстановлению утраченного мира.
Поэтому вопрос о том, что остаётся после исчезновения культуры, требует более широкого ответа, чем перечень сохранившихся памятников. Остаются результаты деятельности, пространственные связи, технологические решения, следы повседневных практик и материальные свидетельства прежнего способа организации жизни. Задача исследователя заключается в том, чтобы увидеть за ними не только отдельные предметы, но и систему отношений, благодаря которой эти предметы когда-то имели смысл и функцию.
Глава 2. След, который пережил своего создателя
Представим, что исследователь обнаружил на поверхности земли правильное углубление, рядом с ним — участок обработанного камня, а немного дальше — скопление материала, отличающегося от окружающей породы. Каждый из этих объектов по отдельности может показаться незначительным. Но если они расположены определённым образом и между ними прослеживается закономерная связь, возникает вопрос: не являются ли они остатками одного процесса деятельности?
Именно с этого вопроса начинается настоящая реконструкция. Исследователь должен научиться видеть в материальном объекте не только его нынешнюю форму, но и историю, которая привела к его появлению. Углубление могло быть частью строительной операции, обработанный камень — результатом изготовления конструкции, а скопление материала — отходами производства. Пока это лишь предположения, но их можно проверять, сопоставляя признаки, расположение объектов и возможные технологические объяснения.
Археолог Майкл Шиффер предложил различать системный контекст вещи — её существование внутри действующей человеческой деятельности — и археологический контекст, то есть положение, в котором она оказалась после прекращения первоначального использования. Это различие имеет большое значение. Предмет, найденный сегодня в земле, уже не находится в той системе отношений, для которой он был создан. Он мог быть перемещён, разрушен, повторно использован или изменён природными процессами. Следовательно, исследователь имеет дело не с самой прежней деятельностью, а с результатом сложной истории сохранения и преобразования её материальных следов (Schiffer, 1972).
Отсюда возникает важное требование: нельзя непосредственно переносить современное состояние объекта в прошлое. Необходимо выяснить, каким образом он был создан, как использовался, что происходило с ним после утраты первоначальной функции и почему именно в таком виде он сохранился. Археологическая запись — это не готовая фотография исчезнувшей культуры, а материал, сформированный взаимодействием человеческой деятельности и последующих природных и социальных процессов (Schiffer, 2002).
В третьем выпуске «Машинной онтологии» этот принцип особенно наглядно проявляется в исследовании Кидонии. Вместо того чтобы доверять известному силуэту марсианского «лица», исследователи обращаются к условиям получения изображений и сравнивают объект при изменении освещения. В результате первоначальное впечатление теряет убедительность. Это важный исследовательский результат: зрительное сходство оказалось недостаточным основанием для вывода об искусственном происхождении. Как отмечается в выпуске, «лицо Кидонии растворилось при смене света» (Мальцев, ред., Машинная онтология, вып. 3, с. 14).
Но отрицательный результат здесь не означает прекращения исследования. Напротив, он помогает точнее определить, какие признаки действительно следует искать. В следующем исследовании авторы обращаются к земным пирамидам Гизы как к сравнительному материалу. Вопрос ставится уже не о том, напоминает ли марсианский объект знакомое сооружение, а о том, какие признаки позволяют отличить результат целенаправленного строительства от природного образования.
В выпуске выделены шесть признаков, или «подписей», предполагаемого артефакта: геометрия, повторяемость, прямолинейность, связь с окружением, функция и время. Последний признак особенно интересен: объект рассматривается как имеющий историю строительства, использования, ремонта и разрушения. Слои, переделки и следы повторных работ могут рассказать о последовательности действий, даже если сам создатель давно исчез.
Так материальный след перестаёт быть просто предметом наблюдения и становится свидетельством, которое необходимо прочитать. Однако для этого требуется учитывать не только сам объект, но и его окружение. Сооружение может быть связано с дорогой, карьером, площадкой, отвалом или другим элементом инфраструктуры. Изолированная форма допускает множество объяснений, тогда как совокупность взаимосвязанных следов позволяет проверять более сложные гипотезы.
В этом заключается одна из сильных сторон методологического подхода профессора Олега Мальцева: исследователь не останавливается на распознавании внешнего облика. Он последовательно выясняет, какие признаки деятельности сохранились, какие альтернативные объяснения возможны и какие дополнительные свидетельства необходимы для проверки. В финале выпуска этот подход сводится к пяти практическим правилам: учитывать масштаб объекта, проверять альтернативы, искать повторяемость, изучать контекст и исследовать то, что невозможно увидеть снаружи, с помощью приборов, а не воображения.
Так, обнаруживается важное обстоятельство: материальный след способен пережить своего создателя, но он не сохраняет прошлое в готовом виде. Его необходимо соотнести с другими свидетельствами, восстановить историю изменений и определить, какие выводы действительно допускает имеющаяся информация. Только после этого можно переходить к следующему уровню исследования — от вопроса о происхождении объекта к вопросу о том, какую деятельность он обеспечивал и частью какой технологической системы являлся.
Именно этот переход открывает дорогу к реконструкции утраченного мира.
Глава 3. Как исследователь учится читать неизвестное
Представим, что перед нами объект, происхождение которого неизвестно. Мы можем измерить его, описать форму, определить материал и зафиксировать место обнаружения. Но даже самые точные измерения не ответят на главный вопрос: что именно происходило здесь до того, как объект оказался в поле зрения исследователя? Чтобы приблизиться к ответу, необходимо научиться работать с неизвестным не как с поводом для догадок, а как с задачей, требующей определённой логики исследовательских действий.
В методологии профессора Олега Мальцева важен именно такой подход. Исследователь не должен начинать с готового объяснения, а затем подбирать под него подходящие признаки. Сначала необходимо установить, что действительно наблюдается, затем определить характеристики объекта, сопоставить их с возможными естественными и искусственными аналогами и только после этого формулировать предположения о происхождении и назначении. Каждое следующее утверждение должно опираться на предыдущий этап, а не заменять его.
В третьем выпуске «Машинной онтологии» этот принцип хорошо виден на примере сравнительной археологии. Авторы обращаются к земным пирамидам не для того, чтобы объявить марсианские формы аналогичными сооружениями, а чтобы получить эталон сравнения. Мы знаем, как устроены реальные строительные площадки, какие следы оставляют добыча и обработка камня, как связаны между собой сооружение, транспортировка материала и окружающая инфраструктура. Земной материал позволяет задать более точные вопросы к марсианскому объекту: какие признаки должны присутствовать, если перед нами действительно результат строительства?
Такое сравнение требует дисциплины. Сходство двух объектов ещё не доказывает общего происхождения, а различие не всегда исключает функциональное родство. Поэтому сравнивать следует не только внешние формы, но и устройство, масштаб, материал, взаимное расположение элементов и следы возможных операций. Важна не убедительность картинки, а способность объяснить наблюдаемые признаки в рамках проверяемой модели.
Особое значение имеет работа с альтернативами. Если исследователь предполагает искусственное происхождение объекта, он должен рассмотреть, какие природные процессы могли создать сходную форму и насколько простым или сложным является такое объяснение. Если естественная гипотеза объясняет наблюдаемое без дополнительных допущений, искусственное происхождение нельзя считать установленным. Если же обнаруживаются признаки, которые естественная модель объяснить не может или объясняет значительно хуже, появляется основание для дальнейшего исследования. Но и в этом случае речь идёт о проверке гипотезы, а не о немедленном признании объекта артефактом.
Именно поэтому в выпуске так важны масштаб и контекст. Размер объекта позволяет проверить, соответствует ли предполагаемая функция его физическим характеристикам. Окружение помогает понять, мог ли он быть частью более крупной конструкции или производственного процесса. Повторяемость позволяет отличить единичное совпадение от закономерности. А следы изменения во времени дают возможность восстановить последовательность событий, которые могли привести объект к его нынешнему состоянию. Эти признаки работают не изолированно, а в совокупности.
Здесь методология Мальцева приобретает особое значение для реконструкции утраченных культур. Исследователь должен не просто обнаружить необычный предмет, но и выстроить процедуру, которая позволяет постепенно сокращать пространство возможных объяснений. В этом отношении неизвестное становится не пустотой, которую можно заполнить воображением, а областью, где каждый вывод должен быть заработан наблюдением, сравнением и проверкой.
Важную роль в этой работе играет различение наблюдения и интерпретации. Например, исследователь может зафиксировать круглое отверстие определённого диаметра, ровную поверхность или траншею постоянной ширины. Это наблюдаемые характеристики. Предположение о том, что отверстие было сделано инструментом, а траншея служила частью транспортной системы, уже относится к интерпретации. Следующий шаг — выяснить, какие дополнительные свидетельства могли бы подтвердить или опровергнуть такое объяснение. Если же на основании нескольких интерпретаций строится представление о целом производственном комплексе, мы переходим к уровню реконструктивной модели. Смешение этих уровней создаёт иллюзию достоверности там, где пока существует только предположение.
Подобная исследовательская дисциплина хорошо согласуется с традицией археологического вывода, представленной в работах Льюиса Бинфорда и Брюса Смита. Бинфорд обращал внимание на необходимость изучать связь между человеческими действиями и материальными результатами этих действий, в том числе посредством этноархеологических наблюдений. Смит, в свою очередь, рассматривал проблему подтверждения археологических выводов и значение сопоставления гипотез. Для нашей темы особенно важно общее положение: материальное свидетельство не говорит само за себя, а исследователь должен показать, каким образом наблюдаемые данные поддерживают предложенное объяснение.
В «Машинной онтологии» этот принцип выражен через требование проверять то, что невозможно увидеть непосредственно. В итоговых правилах выпуска сказано: «Всё, что не видно снаружи, проверяется приборами, а не воображением» (Мальцев, Машинная онтология, вып. 3, с. 120). За этой фразой стоит вполне определённая исследовательская позиция. Если предполагается, что за внешней поверхностью находится полость, внутренний механизм или продолжение конструкции, необходимо искать способ инструментальной проверки. Нельзя превращать отсутствие доступа к объекту в разрешение произвольно описывать его внутреннее устройство.
Именно поэтому методология работы с неизвестным предполагает не только умение выдвигать гипотезы, но и готовность отказываться от них, если свидетельства оказываются недостаточными. В исследовании «Лицо кадра» первоначальная интерпретация марсианского изображения не выдерживает проверки при изменении условий освещения. В других исследованиях выпуска предполагаемые конструкции рассматриваются через масштаб, возможную функцию, связь с окружением и материальные ограничения. В результате читатель видит не одну непрерывную историю о найденной цивилизации, а последовательность исследовательских задач, каждая из которых имеет собственные основания и ограничения.
Для реконструкции утраченных культур это особенно существенно. Чем дальше мы удаляемся от непосредственных свидетельств, тем больше возникает соблазн заполнить пробелы красивым объяснением. Например, найденная площадка может напоминать производственный объект, но для вывода о производстве потребуются следы соответствующих операций. Наличие нескольких сооружений ещё не доказывает существования города, а предполагаемый город сам по себе не позволяет установить характер общественных отношений его обитателей. Каждый переход к более сложному уровню реконструкции требует дополнительных оснований.
Таким образом, читать неизвестное — значит не угадывать прошлое, а последовательно устанавливать, что именно позволяют утверждать сохранившиеся свидетельства. В этом состоит практическая сила рассматриваемого подхода: он превращает любопытство к необычному объекту в организованное исследование, где наблюдение, сравнение, проверка альтернатив и инструментальное изучение образуют взаимосвязанные действия.
Но на этом реконструкция не заканчивается. Когда исследователь получает достаточно оснований предполагать, что объект создан в результате определённой деятельности, возникает следующий вопрос: какую именно работу он выполнял? Для ответа необходимо восстановить не только форму и происхождение предмета, но и операции, инструменты, материалы и последовательность действий, благодаря которым он мог функционировать. За материальным следом начинает проступать технология. Именно к этому переходу мы обратимся в следующей главе.
Глава 4. За предметом обнаруживается технология
Здание и машина оставляют разные следы. Первое можно исследовать по форме, расположению, материалам и связи с окружающим пространством. Машина устроена сложнее: её назначение определяется не внешним видом, а взаимодействием деталей, которые обеспечивают движение, передачу усилия, соединение элементов и выполнение определённой операции. Поэтому, когда исследователь переходит от археологии сооружений к археологии машин, ему приходится менять сам способ наблюдения.
В шестом исследовании «Машинной онтологии» — «Механическая археология» — профессор Олег Мальцев предлагает именно такой переход. Если предполагаемая цивилизация располагала сложными машинами, то искать следует не только её здания и входы, но и следы технических устройств: оси, валы, колёса, зубчатые элементы, соединения, корпуса и поверхности, подвергавшиеся механической обработке. В выпуске эта мысль выражена предельно наглядно: «Здание стоит, машина работает» (Мальцев, Машинная онтология, вып. 3, с. 52).
Но что может остаться от машины, если сама она исчезла? За длительное время металлические детали способны разрушиться, соединения — распасться, а первоначальная конструкция — утратить узнаваемую форму. При этом следы её работы могут сохраниться значительно дольше. Отверстие, просверленное механизмом, обработанная поверхность, характерная борозда или площадка, на которой крепилось оборудование, способны пережить устройство, частью которого они когда-то были.
Отсюда возникает особый принцип механической археологии: искать не обязательно саму машину, а следы, которые она оставила в окружающей среде и других объектах. В выпуске эта идея сформулирована очень точно: «Это скорее археология подставок, посадочных мест и следов, а не археология самих деталей» (Мальцев, Машинная онтология, вып. 3, с. 58). Иными словами, отсутствие сохранившегося механизма ещё не исключает возможности исследовать его конструкцию, но такая реконструкция должна опираться на реальные признаки его установки, работы или взаимодействия с другими элементами.
Особенно интересен здесь переход к инженерному способу мышления. Исследователь должен смотреть на предполагаемую деталь не как на необычный камень, а как инженер, который пытается понять её устройство. Есть ли у неё функциональные поверхности? Можно ли предположить соединение с другим элементом? Соответствуют ли отверстия возможному креплению или вращению оси? Повторяются ли размеры и форма на других объектах? Обнаруживаются ли следы обработки, которые трудно объяснить естественными процессами?
В качестве контрольного материала авторы рассматривают следы современной машинной деятельности на Марсе. Например, в выпуске приводятся сорок два отверстия, оставленные аппаратом Curiosity, а также другие известные следы работы марсоходов. Их значение состоит в том, что исследователь получает возможность наблюдать, как выглядят результаты конкретной технической операции в реальной среде. Это не доказательство существования древних машин, а сравнительный материал, позволяющий лучше понимать признаки современной машинной деятельности и формулировать критерии для дальнейшего поиска.
Такой подход согласуется с антропологией технологических систем Пьера Лемоньё, который предлагает изучать технику не как набор отдельных орудий, а как совокупность взаимосвязанных решений: выбор материалов, способы обработки, последовательность операций и организация технического процесса. В этом случае инструмент становится понятен не сам по себе, а через работу, которую он позволяет выполнять. Тождественную связь между техническим действием, телесным навыком и использованием орудий исследовал и Андре Леруа-Гуран.
Для реконструкции утраченной культуры это имеет принципиальное значение. Если мы обнаруживаем следы изготовления деталей, креплений, обработки поверхностей и повторяющихся механических операций, то получаем возможность задавать вопросы уже не только о конкретной машине. Нам необходимо выяснить, какие материалы требовались для её производства, какие инструменты использовались, откуда поступала энергия, кто обслуживал оборудование и какие другие процессы зависели от его работы.
Таким образом, реконструкция технологии постепенно выходит за пределы отдельного механизма. За ним обнаруживается производственный процесс, за процессом — система инструментов и знаний, а за ней — организация деятельности, которая обеспечивала существование технического комплекса. Машина оказывается не изолированным предметом, а частью определённого способа производства и организации жизни.
Именно здесь мы подходим к следующему уровню реконструкции. Чтобы понять, как функционировала технология, необходимо восстановить среду, которая её поддерживала: источники сырья, энергетические объекты, транспортные связи, производственные площадки и места хранения. Следовательно, за технологией мы должны научиться видеть инфраструктуру, а за инфраструктурой — возможный уклад жизни исчезнувшего общества.
Глава 5. Инфраструктура утраченного мира
Ни одна сложная технология не существует сама по себе. Машине необходимы материалы, энергия, место для работы, обслуживание и люди, которые умеют ею пользоваться. Производству требуется сырьё, транспортировка, хранение и организация последовательных операций. Поэтому, если исследователь обнаруживает следы технической деятельности, следующим шагом становится изучение среды, которая обеспечивала её существование.
Именно здесь меняется масштаб реконструкции. Мы уже не спрашиваем только о том, как работал отдельный механизм. Нас интересует, откуда поступали необходимые материалы, где их добывали, каким образом перемещали, где обрабатывали и как готовая продукция попадала к месту использования. Отдельные объекты начинают рассматриваться как элементы более крупной системы.
В третьем выпуске «Машинной онтологии» этот переход особенно заметен в исследованиях «Берег, которого нет», «Город из камня», «Рудник без рудокопов» и «Горячий камень». В них внимание переносится с отдельных предполагаемых сооружений на воду, минеральные ресурсы, энергетические условия и пространственную организацию возможной деятельности. Авторы задают вопрос не только о том, что могло быть построено, но и о том, какие условия потребовались бы для существования такого комплекса.
Например, предполагаемый город нельзя реконструировать только по остаткам стен или подземных помещений. Необходимо выяснить, откуда его обитатели получали воду, строительный материал и энергию, как организовывали перемещение ресурсов и каким образом обеспечивали повседневное функционирование поселения. Если рядом с предполагаемыми сооружениями обнаруживаются следы добычи сырья, транспортные пути и производственные площадки, они могут стать основанием для реконструкции взаимосвязанной инфраструктуры. Если таких свидетельств нет, это также должно учитываться при оценке гипотезы.
Особенно показательно исследование «Рудник без рудокопов». Наличие минеральных залежей ещё не означает, что они разрабатывались. Для предположения о добыче необходимы дополнительные признаки: характерные выработки, следы отделения материала, отвалы, участки сортировки или обработки. И даже обнаружение подобных объектов требует выяснения их связи с предполагаемым производством. Так исследователь переходит от вопроса о наличии ресурса к вопросу о том, существовала ли система его освоения.
Исследование энергетических условий расширяет эту картину ещё больше. Любое производство зависит от доступной энергии, а её источник определяет возможные масштабы и характер технической деятельности. Поэтому поиск предполагаемых энергетических объектов — это одновременно попытка понять, какие технологические процессы могли поддерживаться в данной среде. В исследовании «Горячий камень» авторы рассматривают возможные источники энергии и условия их использования, связывая природные особенности территории с инженерными задачами.
Однако инфраструктура интересна не только как совокупность инженерных сооружений. Она показывает, каким образом общество организовало своё взаимодействие с окружающей средой. Вода, камень, металлы, энергия и пространство становятся не просто природными ресурсами, а элементами определённой системы деятельности. Их освоение требует знаний, навыков, распределения функций и согласования множества операций.
Здесь особенно полезна идея технологических систем Пьера Лемоньё: техническое решение следует рассматривать в связи с другими решениями, материалами и действиями, которые делают его возможным. В культурологической перспективе это означает, что инфраструктура способна рассказать нам не только о производстве, но и о способах организации общества. Она позволяет поставить вопросы о специализации труда, управлении ресурсами, пространственном распределении деятельности и передаче технического опыта.
Разумеется, обнаруженная инфраструктура не даёт готового ответа на все эти вопросы. Дорога сама по себе не раскрывает устройство общества, а карьер не сообщает, как были организованы отношения между добытчиками и производителями. Но взаимосвязанные свидетельства позволяют постепенно восстанавливать возможную архитектуру хозяйственной жизни и проверять, насколько предложенная модель согласуется с материальными данными.
В этом и заключается следующий шаг методологии профессора Олега Мальцева: отдельный объект рассматривается как часть системы, а система — как материальная основа определённого способа организации жизни. Когда мы начинаем видеть связи между добычей ресурсов, производством, энергетикой, транспортом и пространством, перед нами постепенно возникает не просто технический комплекс, а возможный уклад деятельности исчезнувшего общества.
Но означает ли это, что мы уже восстановили его культуру? Пока нет. Мы получили представление о том, как общество могло обеспечивать своё существование, однако ещё не знаем, какие нормы, знания, традиции и представления определяли жизнь его участников. Чтобы приблизиться к этому уровню, необходимо перейти от инфраструктуры к человеку и его повседневному миру. Именно этому посвящена следующая глава.
Глава 6. Можно ли восстановить образ жизни?
Когда исследователь установил возможные функции объектов, проследил технологические операции и реконструировал инфраструктуру, возникает следующий вопрос: можно ли по этим свидетельствам понять, как жило общество, которое всё это создало? Здесь мы приближаемся к самой сложной части реконструкции, поскольку материальные следы сохраняют сведения о деятельности, но далеко не всегда позволяют восстановить её человеческое содержание.
Производственная площадка свидетельствует о том, что здесь выполнялись определённые операции. Повторяющиеся конструкции могут указывать на устойчивый способ организации работы, а пространственная связь между объектами — на разделение функций. Если подобные признаки образуют последовательную систему, исследователь получает основания предполагать существование специализированных практик и накопленных технических знаний. Но установить, кто именно выполнял эту работу, как распределялись обязанности и какое значение она имела для общества, значительно труднее.
В третьем выпуске «Машинной онтологии» эта граница особенно важна. Исследования строят возможные модели технологической цивилизации, рассматривая её предполагаемые сооружения, машины, способы добычи ресурсов и строительства. Однако авторы не предлагают считать эти модели восстановленной историей Марса. В начале выпуска прямо обозначено единственное исходное допущение: когда-то на планете существовала технологическая цивилизация. Всё остальное должно быть получено исследовательской работой, а не принято на веру.
Для реконструкции образа жизни этого недостаточно, но именно такая постановка вопроса задаёт правильное направление дальнейшего исследования. Нужно выяснять, какие действия регулярно совершались в определённых пространствах, какие навыки требовались для работы с материалами и механизмами, как поддерживались технологические процессы и какие формы взаимодействия могли обеспечивать их непрерывность. Повторяемость материальных следов может свидетельствовать об устойчивости практики, но сама по себе ещё не раскрывает её социального или символического значения.
Здесь проходит принципиальная граница между реконструкцией деятельности и реконструкцией смыслов. Мы можем предположить назначение сооружения, восстановить последовательность операций и определить возможные способы его использования. Но мы не вправе автоматически приписывать создателям объекта наши представления о труде, собственности, власти, семье или общественном устройстве. Даже если материальная организация деятельности кажется нам понятной, её культурное значение могло быть совершенно иным.
Поэтому образ жизни исчезнувшего общества нельзя восстановить одной убедительной картиной. Он складывается из отдельных свидетельств, сопоставленных между собой, и должен сохранять различие между установленным фактом, обоснованной интерпретацией и гипотезой. Методологический подход профессора Олега Мальцева позволяет пройти от материального следа к возможной системе деятельности, но не отменяет необходимости проверять каждый следующий шаг.
В конечном счёте исследователь должен признать: мы можем восстановить некоторые условия и способы жизни исчезнувшей культуры, но не можем считать материальные свидетельства полным эквивалентом её памяти. Чтобы понять, где заканчивается обоснованная реконструкция и начинается предположение, необходимо отдельно рассмотреть границы метода и степень достоверности полученных выводов.
Глава 7. Где реконструкция заканчивается и начинается гипотеза?
У реконструкции утраченной культуры есть принципиальная граница: исследователь должен не только объяснить, что он обнаружил, но и показать, насколько далеко позволяют продвинуться имеющиеся свидетельства. Убедительная модель ещё не становится историческим фактом, а правдоподобное объяснение не заменяет доказательства. Особенно важно помнить об этом тогда, когда предмет исследования допускает множество интерпретаций, а сами материальные следы сохранились лишь частично.
В третьем выпуске «Машинной онтологии» эта проблема решается через последовательную проверку гипотез. В итоговой части автор формулирует пять правил: учитывать размер объекта, рассматривать природную альтернативу, искать серию однотипных признаков, проверять контекст и исследовать то, что невозможно увидеть снаружи, с помощью приборов, а не воображения. Эти правила не позволяют превращать единичное сходство в доказательство и требуют рассматривать объект в связи с окружающими его следами.
Особое значение имеет правило альтернативы. Если необычная форма может быть объяснена геологическим процессом, исследователь обязан рассмотреть это объяснение прежде, чем говорить об искусственном происхождении. Не менее важно правило серии: один объект может оказаться случайным совпадением, тогда как несколько независимых и согласующихся признаков дают основание искать закономерность. Контекст, в свою очередь, позволяет проверить, связан ли предполагаемый объект с дорогой, карьером, площадкой или другими элементами возможной системы.
Но даже совокупность признаков не снимает вопроса о достоверности. В выпуске прямо сказано: «Подтверждённых следов древней марсианской цивилизации нет». Это принципиальная оговорка, которая определяет статус всей реконструкции. Марсианский материал служит исследовательским полигоном для проверки того, как можно было бы распознавать технологическую деятельность, если бы соответствующие свидетельства существовали.
Поэтому необходимо различать три уровня: то, что непосредственно наблюдается; то, что можно обоснованно интерпретировать на основании наблюдений; и то, что пока остаётся гипотезой. Такое разграничение не ослабляет исследование, а делает его проверяемым. Если новая информация опровергнет первоначальное объяснение, модель должна быть пересмотрена. Если же появятся независимые подтверждения, гипотеза сможет перейти на следующий уровень обоснованности.
В этом смысле важнейший результат методологии профессора Олега Мальцева заключается не в том, что она обещает восстановить любую исчезнувшую цивилизацию, а в том, что задаёт дисциплину исследовательского взгляда. Она учит не подменять свидетельство воображением, не торопиться с выводами и сохранять возможность пересмотра собственной версии. Именно такая дисциплина позволяет говорить об утраченных культурах научно, не превращая реконструкцию в красивую легенду.
Глава 8. Что остаётся после культуры?
Когда мы прослеживаем путь от отдельного предмета к технологии, от технологии к инфраструктуре и от инфраструктуры к возможному образу жизни, становится заметно, насколько неполным может быть материальное свидетельство и одновременно насколько много информации оно способно сохранить. Один объект редко даёт исчерпывающий ответ, но совокупность следов позволяет восстановить связи между действиями, материалами, пространством и условиями существования общества.
Именно поэтому главным результатом третьего выпуска «Машинной онтологии» становится не гипотетическая картина марсианского города и не самоцель доказать существование некой особой цивилизации. Его значение заключается в разработке способа исследования: учиться распознавать материальные признаки деятельности, проверять их происхождение, сопоставлять с окружающим контекстом и постепенно восстанавливать систему, частью которой они могли быть. Как подчёркивает итог выпуска, предложенные правила сохраняют значение даже в том случае, если марсианской цивилизации никогда не существовало: они позволяют читать «молчание камня» и на Марсе, и на Земле.
Для меня как исследователя особенно важен переход от изучения памятника к изучению человеческой деятельности. Культура не исчерпывается тем, что общество оставило в виде узнаваемых произведений или сооружений. Она проявляется в повседневных операциях, способах обращения с материалами, организации пространства, передаче знаний и практиках взаимодействия. Часть этих свидетельств может пережить своих создателей, тогда как первоначальные значения и объяснения будут утрачены. Поэтому реконструкция требует одновременно исследовательской смелости и строгого понимания собственных ограничений.
Может ли исследователь вернуть исчезнувшую культуру целиком? Нет, и было бы неправильно обещать это на основании сохранившихся материальных следов. Но он может восстановить отдельные элементы утраченного мира, установить связи между ними, проверить возможные объяснения и показать, какие стороны прошлого остаются доступными познанию. В этом заключается не только задача археологии, но и более широкая задача наук, изучающих человека, общество и исторические формы деятельности.
Культура оставляет после себя больше, чем памятники. Она оставляет следы способов жить, производить, строить, взаимодействовать и мыслить. Задача исследователя — научиться восстанавливать по этим следам не только прошлые объекты, но и утраченные миры, частью которых они были.
Список литературы
1. Assmann, A. (2010). Canon and archive. In A. Erll & A. Nünning (Eds.), Cultural memory studies: An international and interdisciplinary handbook (pp. 97–108). De Gruyter. https://doi.org/10.1515/9783110207262.2.97
2. Assmann, J. (2011). Cultural memory and early civilization: Writing, remembrance, and political imagination. Cambridge University Press. https://doi.org/10.1017/CBO9780511996306
3. Binford, L. R. (1978). Nunamiut ethnoarchaeology. Academic Press.
4. Bourdieu, P. (1977). Outline of a theory of practice (R. Nice, Trans.). Cambridge University Press.
5. Casana, J. (2021). Rethinking the landscape: Emerging approaches to archaeological remote sensing. Annual Review of Anthropology, 50, 167–186. https://doi.org/10.1146/annurev-anthro-101819-110344
6. Hodder, I. (2012). Entangled: An archaeology of the relationships between humans and things. Wiley-Blackwell. https://doi.org/10.1002/9781118241912
7. Ingold, T. (2007). Materials against materiality. Archaeological Dialogues, 14(1), 1–16. https://doi.org/10.1017/S1380203807002127
8. Lemonnier, P. (1986). The study of material culture today: Toward an anthropology of technical systems. Journal of Anthropological Archaeology, 5(2), 147–186. https://doi.org/10.1016/0278-4165(86)90012-7
9. Lemonnier, P. (1992). Elements for an anthropology of technology. Museum of Anthropology, University of Michigan.
10. Leroi-Gourhan, A. (1993). Gesture and speech (A. B. Berger, Trans.). MIT Press. (Original work published 1964–1965)
11. Lucas, G. (2012). Understanding the archaeological record. Cambridge University Press. https://doi.org/10.1017/CBO9780511845772
12. Miller, D. (1987). Material culture and mass consumption. Basil Blackwell.
13. Robin, C. (2020). Archaeology of everyday life. Annual Review of Anthropology, 49, 373–390. https://doi.org/10.1146/annurev-anthro-102218-011105
14. Schiffer, M. B. (1972). Archaeological context and systemic context. American Antiquity, 37(2), 156–165. https://doi.org/10.2307/278203
15. Schiffer, M. B. (2002). Formation processes of the archaeological record. University of Utah Press.
16. Smith, B. D. (1977). Archaeological inference and inductive confirmation. American Anthropologist, 79(3), 598–617. https://doi.org/10.1525/aa.1977.79.3.02a00040
17. Tilley, C. (1994). A phenomenology of landscape: Places, paths and monuments. Berg.
18. Van Dyke, R. M. (2019). Archaeology and social memory. Annual Review of Anthropology, 48, 207–225. https://doi.org/10.1146/annurev-anthro-102218-011051