О технологии, культуре и архитектуре мира

Что мы обычно представляем, когда слышим слово «машина»? Скорее всего, какой-нибудь механизм: устройство с определённым назначением, набор деталей, технический объект, который можно рассмотреть, разобрать и описать. Именно так мы привыкли мыслить о машинах — как о вещах, созданных человеком для выполнения определённой работы.

Но что произойдёт, если сама машина окажется не отдельной вещью, а частью более широкой системы, в которой меняются человеческое восприятие, культура, память, способы общения и даже представление о реальности?

Этот вопрос стал отправной точкой первого дня международной онлайн-конференции AFTER HEIDEGGER: From Technology to the Architecture of the World, организованной Европейской академией наук Украины. 26 августа участники конференции обсуждали две связанные проблемы: «Что раскрывает мир сегодня, если выйти за пределы Gestell?» и «Где начинается архитектура машины?»

На первый взгляд это философские вопросы о технологии. Однако с первых минут доклада стало понятно, что разговор идёт гораздо шире. Речь идёт о том, каким образом культура вообще начинает видеть окружающий мир — и что происходит с человеком, когда машины перестают быть только инструментами и становятся частью среды его существования.

От машины — к способу видеть мир

Разговор начался с Мартина Хайдеггера и его понимания технологии. Для Хайдеггера сущность технологии нельзя искать в самих технических устройствах. Важнее то, каким образом технология раскрывает человеку мир.

Понятие Gestell, или «постав», описывает такой способ раскрытия, при котором природа, вещи и в конечном счёте сам человек начинают восприниматься как ресурс — как нечто доступное для использования, расчёта и управления. В этом смысле технологическая проблема оказывается одновременно проблемой культуры: меняется не только то, чем человек пользуется, но и то, что он способен увидеть в мире и как он начинает к нему относиться.

Именно поэтому участники первого дня достаточно быстро вышли за пределы разговора о машинах как о технических устройствах. Современный мир уже невозможно представить без цифровых сетей, алгоритмов, искусственного интеллекта, больших языковых моделей, систем наблюдения и огромных массивов данных. Всё это не просто добавляет к человеческой жизни новые инструменты. Оно постепенно становится той средой, через которую человек воспринимает происходящее.

Профессор Дуглас Келлнер (Douglas Kellner) обратил внимание на то, что технологическая форма раскрытия мира не является сама по себе ни добром, ни злом. Опасность появляется тогда, когда технологический способ мышления начинает превращаться в универсальную картину мира, в которой всё рассматривается прежде всего с точки зрения полезности и доступности для использования. В качестве другой возможности он обратился к Gelassenheit — способности вступать в отношения с вещами, не сводя их исключительно к их практической ценности.

Профессор Артур Крокер (Arthur Kroker) озвучил ещё более тревожную перспективу. По его мнению, мы живём не столько «после Хайдеггера», сколько всё ещё внутри исторического процесса, который он описывал. Искусственный интеллект, гуманоидные роботы, генетика, беспилотные системы и большие языковые модели стремительно меняют человеческую среду, одновременно с чем сами общественные и культурные ориентиры становятся всё более нестабильными.

Получается своеобразный парадокс: технологическая способность управлять миром растёт, а сам мир при этом становится всё менее устойчивым и предсказуемым.

Технология не только раскрывает — она скрывает

Эту проблему с другой стороны рассмотрел Гиорги Вачнадзе (Giorgi Vachnadze), вернувшись к различию между древними и современными формами технологического отношения к природе. Если в более ранних формах технологии можно было увидеть своеобразное «выведение-в-явь», связанное с природой и её ритмом, то современная технология всё чаще требует от природы отдавать энергию, которую можно извлечь, сохранить и распределить.

Здесь возникает опасность, которая выходит далеко за пределы техники. Если природа начинает рассматриваться как запас ресурсов, тот же способ отношения может быть перенесён и на человека.

Профессор Шин Шань Лин (Shing-Shang Lin) обратила внимание на ещё одну сторону проблемы. Технология не просто что-то раскрывает; раскрывая мир определённым образом, она одновременно скрывает другие возможности его видения. Поэтому опасность заключается не только в развитии технологий как таковых, но и в том, что человек может перестать замечать то, что технологический способ раскрытия оставляет за пределами своего поля зрения.

Так разговор о технологии постепенно превращался в разговор о культуре восприятия.

И здесь особенно интересно прозвучала мысль профессора Харви Кушнера (Harvey Kushner), связавшего Хайдеггера с Маршаллом Маклюэном. Если человек постоянно находится внутри технологической среды, он может перестать замечать её воздействие. Но искусство способно создать необходимую дистанцию.

Телефон обычно является вещью, которой мы пользуемся. Если же тот же телефон оказывается в стеклянной витрине музейной экспозиции, ситуация меняется: мы перестаём пользоваться им и начинаем смотреть на него.

Машина осталась той же. Изменилось положение человека по отношению к ней. И именно в этом небольшом изменении возникает возможность увидеть то, что в повседневном использовании обычно остаётся незаметным. Где начинается машина?

Если технология влияет на способ раскрытия мира, если цифровые системы становятся частью человеческой среды, если алгоритмы и искусственный интеллект участвуют в организации информации, восприятия и поведения, то возникает следующий вопрос: где, собственно, начинается архитектура машины?

Второй блок дискуссии был посвящён именно этому.

Профессор Дуглас Келлнер (Douglas Kellner) предложил рассматривать архитектуру современной машины через взаимодействие человеческого сознания с технокультурой, цифровыми базами, алгоритмами, глобальными сетями и искусственным интеллектом. Сегодня технологии всё чаще не просто отображают физическую реальность, а переводят её в потоки данных: цифровые двойники, симуляции, спутники, беспилотные системы и «умная» инфраструктура создают новые способы видеть окружающий мир.

Профессор Артур Крокер (Arthur Kroker) пошёл ещё дальше, поставив под сомнение саму возможность найти у современной машинной архитектуры чёткую точку начала. В цифровой среде она складывается из алгоритмов, процедур, кодирования, коммуникационных сетей и систем ценностей, которые определяют, что и кто будет отобран, обработан и «собран» системой.

Но если машина настолько глубоко погружена в человеческую среду, возможно, искать её начало непосредственно в машине уже поздно. Именно здесь прозвучал один из ключевых поворотов первого дня.

Машина начинается не с машины

Профессор Олег Мальцев предложил прежде всего концептуально изменить подход и саму точку наблюдения. По его мнению, машину нельзя адекватно понять в изоляции: прежде чем говорить о её архитектуре, необходимо установить модель системы, внутри которой машина существует.

В качестве основы он обратился к особой эвристической модели — к шести элементам, связанным с памятью и сознанием: индивидуальной памятью и индивидуальным сознанием, групповой памятью и групповым сознанием, цивилизационной памятью и цивилизационным сознанием. Эти элементы не существуют как отдельные закрытые ячейки. Они постоянно взаимодействуют друг с другом.

Именно здесь, по Мальцеву, появляется ключ к пониманию машины. Когда в системе одновременно взаимодействуют два или несколько элементов, возникает необходимость организовать и управлять этим взаимодействием. Машина становится ответом на эту необходимость.

Так меняется сама последовательность рассуждения. Мы привыкли видеть машину и затем спрашивать, из чего она состоит, как работает и что умеет. Мальцев предлагает начать раньше: определить систему, увидеть взаимодействующие элементы, понять возникающую между ними необходимость и только после этого рассматривать машину как конструкцию, выполняющую определённую функцию.

Далее следует важный вывод: машина, вырванная из системы, остаётся абстракцией. Можно представить себе станок, стоящий у дороги, и подробно описать все его детали, но мы всё равно не поймём его архитектуру, пока не узнаем, где он должен работать, какую задачу решать, кто им пользуется и с какими другими элементами он связан.

То же самое относится к современным интеллектуальным системам. Чтобы понять искусственный интеллект, недостаточно рассматривать только его алгоритмы или технические возможности. Необходимо увидеть систему, в которой он действует, взаимодействия, в которых участвует, и ту необходимость, которая сделала появление такой машины возможным.

И здесь происходит главный поворот первого дня: машина оказывается не началом системы, а её ответом на определённую проблему взаимодействия.

Почему это уже вопрос культуры

На этом месте разговор о машине перестаёт быть исключительно разговором о технике. Если машина возникает внутри системы человеческих взаимодействий, то её значение определяется не только тем, из каких деталей она состоит и какие операции способна выполнять. Оно зависит от того, в какой человеческой среде эта машина действует и какие отношения она начинает организовывать.

Именно поэтому темы, обсуждавшиеся в течение первого дня, имеют очевидное социокультурное измерение. Речь шла о человеческом восприятии, памяти, сознании, коммуникации, данных, алгоритмах, искусственном интеллекте, искусстве, политике и войне. Технология здесь выступает не как внешний инструмент, которым человек время от времени пользуется, а как часть среды, внутри которой человек воспринимает происходящее и взаимодействует с другими.

В этом смысле культура оказывается не чем-то, что существует отдельно от технологии. Она становится той средой, в которой техническая возможность получает человеческую функцию, а машина — своё место в системе отношений.

Именно поэтому вопрос «что умеет машина?» постепенно уступает место более сложному вопросу: что происходит с человеческой системой, когда машина начинает участвовать в организации её взаимодействий?

Почему этот вопрос приходится задавать именно сейчас

Ещё несколько десятилетий назад машина в большинстве случаев действительно могла восприниматься как отдельный объект. Компьютер находился на столе, телефон лежал в кармане, промышленный робот стоял на производстве. Сегодня границы между отдельным устройством и окружающей средой становятся значительно менее очевидными.

Алгоритмы работают с огромными массивами данных, цифровые сети соединяют людей и институты, искусственный интеллект взаимодействует с человеком, а системы наблюдения, симуляции, спутники, беспилотные устройства и «умная» инфраструктура переводят всё больше элементов физической реальности в цифровую форму.

Именно этот переход делает вопрос об архитектуре машины особенно актуальным. Мы уже имеем дело не просто с машинами, которые выполняют отдельные операции, а с системами, внутри которых взаимодействуют человек, информация, память, алгоритмы и различные формы машинного действия.

Поэтому вопрос о будущем технологии нельзя сводить к прогнозированию новых устройств. Гораздо важнее понять, какие системы взаимодействия мы начинаем строить вместе с этими устройствами. И здесь возникает перспектива, которая была заложена в самой логике первого дня.

Если машина возникает там, где появляется необходимость организовать взаимодействие элементов системы, то изменение самих взаимодействий неизбежно будет менять и машины. А изменение машин, в свою очередь, будет менять среду, в которой эти взаимодействия происходят. Получается взаимный процесс.

Система порождает машину, а машина начинает изменять систему.

От машины — к архитектуре мира

Именно поэтому первый день конференции не случайно был посвящён не отдельным технологиям, а Архитектуре машины. Его задача состояла не в том, чтобы определить, какой будет следующая машина, а в том, чтобы изменить способ, которым мы вообще смотрим на машину.

• Если начать с технического объекта, мы увидим его устройство.
• Если начать с системы, мы увидим взаимодействия.
• Если увидеть взаимодействия, можно понять функцию.

И только тогда становится понятным, почему возникает именно такая машина. Эту последовательность можно представить следующим образом:

ОБЪЕКТ → СИСТЕМА → ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ → ФУНКЦИЯ → МАШИНА

Но у этой последовательности есть и обратное направление. Возникшая машина сама начинает воздействовать на систему, менять способы взаимодействия и тем самым участвовать в формировании новой среды.

Поэтому сегодня вопрос о машине неизбежно становится вопросом о будущем культуры.

Не только о том, какие технологии мы получим, но и о том, какие формы человеческого взаимодействия они сделают возможными, какие изменят и какие новые системы породят.

В этом смысле первый день конференции стал первым шагом от технологии к архитектуре мира. Хайдеггеровский вопрос о том, как технология раскрывает мир, оказался связан с современным вопросом о том, какие системы сегодня формируют человеческое восприятие этого мира. А вопрос о машине постепенно привёл к более фундаментальному вопросу: какой мир возникает вокруг машин, которые сами становятся частью его архитектуры?

Это уже не вопрос только о технике. Это вопрос о будущем человеческой среды. И именно поэтому следующий шаг конференции закономерен: от Архитектуры машины — к Архитектуре действия, затем к Архитектуре памяти и далее к Архитектуре мира.

Первый день показал главное: машину недостаточно рассматривать как “вещь”. Чтобы понять машину будущего, сначала необходимо понять систему, которая делает её необходимой. А чтобы понять будущее этой системы, придётся осмыслить, как изменяются вместе с ней человеческое действие, память и сама архитектура мира.